storm100 (storm100) wrote,
storm100
storm100

Category:

«Единство империи в России удерживают три института: школа, армия и полиция»_Окончание

«Единство империи в России удерживают три института: школа, армия и полиция»_Начало



Лев Гудков:


ЧАСТЬ IV: ЗАПАД

ОХ: В одном из ваших недавних интервью Znak.com вы сравнивали отношения россиян к Западу в начале 90-х с нынешним – разница колоссальная. Почему отношения столь радикально ухудшились?

ЛГ: Подъем антизападничества – очень важный момент. Антизападные настроения подавляют саму идею реформ и изменений, стерилизуют или уничтожают образ будущего и возможности консолидированного действия по изменению системы власти.

ОХ: С чем связан запрос на великодержавность? Речь идет об атрибутах советской империи или, может быть, Российской?

ЛГ: Это тоже важный вопрос. В отличие от Европы российское общество в значительной мере было создано государством в своих целях – в ответ на потребности технологической модернизации армии, флота, бюрократического управления и т.д. Поэтому, в целом, идея автономии общества от государства отсутствует в российской политической культуре. В основе империи лежит идея экспансии, то есть захвата громадных территорий и демонстрации силы, что становится основанием для самоуважения и достоинства человека и коллективной гордости общества, но только в качестве подданных великой державы. В условиях хронической бедности, тем более в ситуации углубляющегося кризиса и массовой безнадежности, это ощущение величия становится компенсаторным механизмом для снятия хронического чувства унижения, зависимости от власти, нищеты, стыда за свое существование – характерных черт общества догоняющей модернизации. Других оснований для коллективной гордости не возникает. А если они и возникают, то в маргинальных слоях и группах, превращающихся сразу в инакомыслящих и диссидентов. Массы живут идеей величия государства и связанной с ней конспирологией, оправдывающей бедность и появление внутренних критиков и оппонентов через русофобию и враждебность Запада. Причем, с одной стороны, российское общество воспринимает Запад как утопию, воплощение всех идеалов и ценностей, а с другой – испытывает страх и ресентимент перед ним. Двойное сознание (идеализации Запада и страха перед ним) – очень важная ментальная конструкция, которая появилась не сегодня и даже не в советское время, а гораздо раньше.

ОХ: То есть речь об архетипах времен еще Российской империи?

ЛГ: Да, это XIX век, самое начало российской модернизации. Но здесь важно понимать, что мы говорим о механизмах идентификации, а не идеологической поддержки имперской власти. Это разные вещи. Сегодня в российском обществе нет желания экспансии и захвата новых территорий, которое ощущалось еще в советское время. Есть консервативное стремление сохранить – или возродить – статус супердержавы, сопротивляться западному влиянию, но воевать, приносить жертвы – такого желания нет. Как нет и сопротивления политике властей. То есть снова двойственное отношение: с одной стороны, эйфория по поводу аннексии Крыма, с другой – отказ нести ответственность за это, как и за любые другие авантюры и действия государства, в том числе за массовые репрессии и террор советского времени. В обществе отсутствует сознание вины за участие в подобных преступлениях. Это очень важный разрыв в сознании.

ОХ: Какие еще разрывы или сломы в сознании россиян вы отмечаете в своих исследованиях за последние 30 лет?

ЛГ: Самые первые наши опросы показывали нарастающее сознание исторического тупика, грядущей катастрофы в сочетании с коллективным мазохизмом – «мы хуже всех, мы нация рабов». Доля таких ответов в 1989-1992 гг. поднялась где-то с 7% до 54%. Такое темное сознание стало чрезвычайно важным моментом при распаде советского режима. Переход был неизбежным, но люди не очень понимали, куда идти. Если не по пути Китая, значит вариант один – Запад, только в их представлениях это был идеализированный Запад. Люди хотели «жить, как в нормальных странах». Мой друг, французский социолог и историк Алексис Берелович, очень давно назвал это «утопией нормальности». Для людей, воспитанных в условиях экономики дефицита, западная жизнь – в фильмах, в рассказах – выглядела как идеал, на который они ориентировались. Люди хотели жить с высоким уровнем потребления, иметь правовую защиту от произвола власти. На тот момент никаких ощутимых антизападных настроений в обществе не было. Порядка 40-45% считали, что России надо присоединиться к НАТО, 50% надеялись, что мы интегрируемся с европейским сообществом. Но начиная с середины 1990-х, когда реформы показали свою негативную сторону, а понимания демократии – зачем она нужна и как работает – не наступило, в обществе возник сильнейший запрос авторитарного лидера, на сильную руку, которая наведет порядок и вернет хотя бы то, что было в позднесоветское время.

ОХ: Иными словами, изначально нереалистичные представления о Западе и демократии соединились с разочарованием от реформ и привели к откату?

ЛГ: Что-то вроде этого. Я бы только не хотел ругать реформаторов – они делали то, что могли в тяжелых условиях. Но с приходом Путина в стране пошла регенерация силовых, репрессивных структур, а сними началось восстановление самого духа имперскости, советскости, хранителями которого они выступали. Особенно это было заметно в армии: после двух поражений в Чечне среди военных распространились идеи предательства, «ножа в спину», заговора против России. Поскольку где-то к 2002 году в стране уже установился государственный контроль над СМИ, эта идея стала тиражироваться и навязываться населению. Начиная с 2004-2005 года, мы стали фиксировать в опросах рост антизападных настроений, появление образа врага и ощущения, что Россию окружают враги. На протяжении всего путинского правления эти настроения стабильно держатся на уровне 78-83%, хотя в последнее время идет некоторое снижение значимости «врагов». Это тотальное представление о внешнем мире, которое институционально задается и воспроизводится в школах. Сегодня вся школьная программа в принципиальных вопросах повторяет советскую систему преподавания – и идеологически, и содержательно.


ЧАСТЬ V: МОЛОДЕЖЬ

ОХ: Насколько восприимчива молодежь в таким установкам? Исследования молодежи показывают разные тенденции: с одной стороны, продолжается репликации советского сознания, в том числе даже языковых клише, а с другой – выявляются более оптимистичные тенденции, такие как независимость, отсутствие страха. Что вы видите в ваших опросах?

ЛГ: У нас была целая серия опросов именно по молодежи, включая два больших исследования в 2018 и 2020 гг. Под молодежью мы понимаем путинское поколение последнего двадцатилетия, то есть россиян в возрасте 18-35 лет. Внимание к молодежи действительно велико со стороны разных сил. Либералы и оппозиционеры делают ставку на молодежь, поскольку, по их мнению, она не знает советской жизни и может стать носителем изменений. Власть тревожится, что молодежь уходит из-под ее влияния, и предпринимает меры по усилению контроля, патриотическому воспитанию, включая разные наказания – штрафы, исключения студентов из вузов и пр. Что мы видим на самом деле? Нынешняя молодежь действительно заметно отличается от предыдущих поколений. У нее новые коммуникативные практики, новые модели поведения, более выраженная ориентация на Запад, более заметная нетерпимость к насилию. С другой стороны, характер коллективных и идеологических представлений – Россия как великая держава, антизападничество, представления о безальтернативности Путина – почти неотличим от старших поколений, потому что на это работают институты. Такова школа, армия, работа, такова система пропаганды, против которой люди, в общем-то, бессильны. Поскольку нет авторитетной элиты, которая могла бы давать независимую экспертизу происходящему, люди сами по себе не в состоянии проанализировать происходящее, выработать собственную интерпретацию и поставить новые цели развития. Поэтому молодежь воспроизводит прежние советские клише – это крайне важный, хотя и очень тяжело осознаваемый процесс. Мы видим, как, например, растет признание авторитета и величия Сталина, наряду с авторитетом армии, ФСБ и самой авторитарной власти.

ОХ: А отсутствие страха вы видите?

ЛГ: Здесь сложнее. Российская молодежь сегодня обладает всеми преимуществами перед людьми старшего возраста, и это дает им некоторую уверенность и оптимизм. Но я имею в виду, прежде всего городскую молодежь, потому что в селе идет процесс депопуляции, оттуда молодежь выталкивается в города. Но страх перед войной, ужесточением политического режима, возвратом к массовым репрессиям, чувство своей беззащитности перед полицией, администрацией, а также страх унижения и потери собственного достоинства и прочие социальные аффекты – все это очень выросло за последний год.

ОХ: Какими преимуществами обладает молодежь?

ЛГ: На рынке труда у нас сложилась неклассическая ситуация, резко отличающаяся от западных экономик. Наиболее убедительные исследования по этим проблемам принадлежат [директору Центра трудовых исследований ВШЭ] Владимиру Гимпельсону. Пик зарплат в России сегодня приходятся на возраст примерно 32-35 лет, тогда как в западных странах это происходит ближе к пенсионному возрасту, когда человек достигает более высокой квалификации и статуса. Почему так? Потому что в российской экономике, если не брать сырьевые секторы, наиболее быстрорастущие сектора – это сервис, торговля и информационные технологии. Промышленность быстро сокращается: за 30 лет ее доля в экономики упала с 32-33% до нынешних 19%. Молодежь быстрее осваивает новые технологии, и у нее больше возможностей трудоустройства. В частной жизни тоже происходят значительные изменения, особенно в области потребления. Потребление стало главной сферой ценностей, предметом ценностных ориентаций, маркером социального положения, авторитета и признания человека. Не его этические, религиозные и прочие ценности, а именно уровень потребления. В отношении молодежи это, с одной стороны, приводит к большему довольству, а с другой – все-таки есть некоторое растущее недовольство усилением государственного контроля. Особенно оно стало ощущаться в пандемию, ударившую именно по сервисным отраслям экономики. То есть молодежь более гибкая и вроде бы деидеологизированная, поскольку ориентируется в первую очередь на потребление, но при этом рутинный процесс воспроизводства старых идеологий и мифов продолжает работать, блокируя возможности политического и общественного развития. Все это создает атмосферу общей стагнации.

ОХ: Для молодежи тоже характерно двойное сознание?

ЛГ: Конечно. Двоемыслие – главная особенность российской политической культуры наряду с дистанцированностью от власти, ориентацией на частную жизнь, семью, развлечения, потребление, но не на изменение условий жизни или институтов, плюс непринятие ответственности за положение дел в стране.


ЧАСТЬ VI: ЖИЗНЕСПОСОБНОСТЬ РЕЖИМА

ОХ: Вы чуть ранее сказали, что не считаете, что распад Союза был революционным процессом. Что это тогда было, на ваш взгляд?

ЛГ: Распад системы в точном смысле слова.

ОХ: Просто коллапс предыдущей системы?

ЛГ: Да, распад в результате недееспособности институтов в условиях полного тупика. Причем интересным и плохо осмысленным фактом является то, что даже структуры, призванные охранять советский режим – КГБ, армия – оказались недееспособны. Почему? Потому что понимание тупика и невозможности дальше так жить захватывало всех, а желания отстаивать Советский Союз ни у кого не было. Проблемы начались потом, но не в момент распада. Те, кто поддерживал Ельцина, оказались гораздо более мотивированными и упертыми, обладали большими ресурсами, чем их противники на тот момент.

ОХ: Некоторые эксперты считают, что распад СССР продолжается до сих пор. Есть ли, на ваш взгляд, центробежные силы внутри России, есть ли потенциал дальнейшей дезинтеграции?

ЛГ: Распад СССР продолжается, но только в другой форме – через эрозию великодержавных установок. Все-таки молодое поколение меньше настроено на сохранение величия державы. Бывшие союзные республики не вернутся – это совершенно понятно. Есть ли потенциал дальнейший сепаратизма? В принципе да: сепаратистские движения есть на Северном Кавказе, в меньшей степени в Татарстане, но они в основном используются местным начальством как инструмент для шантажа центра. Сама идея дальнейшего распада допустима, но открытым остается вопрос, кто возьмет отделившиеся территории и насколько жизнеспособны они бы были? Для Кавказа эта перспектива хотя бы обозрима, и поэтому Кремль прилагает серьезные усилия для удержания этих территорий любой ценой, покупая их лояльность, захватывая новые, такие как Южная Осетия или Абхазия. Дальний Восток, который в принципе тяготеет к Азиатско-Тихоокеанском региону, теоретически тоже мог бы существовать отдельно, если бы кто-то был заинтересован в его отделении. Пока таких сил нет. Тем не менее, экономические связи между центром и Дальним Востоком слабеют, пространство между ними размывается. Фактически в Восточной Сибири возникает зона пустоты, и всерьез говорить о существовании какой-то жизни там можно только в радиусе примерно 200 км вдоль Транссибирской магистрали. То есть гипотетически потенциал распада есть, но у местных сообществ слишком слабый потенциал самоорганизации и слишком велико репрессивное давление центра, который нейтрализует такие движения. Пока единство империи в России удерживают три института: школа, армия и полиция.

ОХ: Школа в хорошую компанию попала. Как вы оцениваете протестный потенциал в России?

ЛГ: Протестный потенциал есть, потому что уровень раздражения и недовольства в обществе достаточно высок. Мы наблюдаем циклическое развитие протестов: когда появляется повод, есть лидеры и ситуация кажется по каким-то причинам невыносимой, возникают локальные взрывы. Сегодня протест уходит из столицы на периферию, где экономическая ситуация гораздо хуже и где власть чрезвычайно жестко подавляет любые формы самоорганизации общества. Вся технология господства по сути держится на разрыве горизонтальных связей и солидарностей между разными социальными группами. С одной стороны, нарастает фрагментация общества, а с другой – нагнетается атмосфера чрезвычайности и внешней угрозы. На эти двух инструментах держится вся система управления.

ОХ: Есть ли горизонт жизнеспособности нынешнего режима? Конфигурация власти, как вы ее объясняете, предполагает, что такой режим может существовать очень долго.

ЛГ: А как мы можем установить такой горизонт?

ОХ: Многие, например, ориентируются на срок жизни Путина.

ЛГ: Можно предполагать, что к началу 2030-х годов ресурсы режима, даже в условиях нынешней стагнации экономики, закончатся. Модель вторичного тоталитаризма, живущего за счет высоких цен на экспорт сырья и перераспределительного государства в условиях глобальной технологической революции не просто станет неэффективной, а вызовет нарастающие конфликты и кризисы. С Путиным или после Путина в России должны произойти серьезные изменения. Начнется борьба за власть между разными силами, но исход этой борьбы остается неопределенным, потому что общество, как я уже говорил, пассивно. Многое будет зависеть от того, какие силы включатся в борьбу. Возможен вариант конца 1980-х, когда Горбачев в борьбе с геронтократией начал апеллировать к обществу, говорить о перестройке, гласности, демократии. Но возможен и приход другого диктатора, который попытается вновь все заморозить. Если говорить о перспективах, то нужно понимать, что мы находимся в состоянии стагнации, у которой нет внутренних механизмов выхода.

ОХ: Внешний механизм должен быть?

ЛГ: Да. Например, кризис может породить поиск каких-то альтернативных решений для выхода из стагнации. А сама стагнация…

ОХ: …может еще долго длиться по инерции.

ЛГ: Пока цены на нефть сохраняются, пока Россия не ввязалась в очередную военную авантюру, которая вызовет, с моей точки зрения, сильную негативную реакцию общества и падение популярности власти, люди относительно довольны. Потребительский бум начала 2000-х позволил им накопить некоторые запасы терпения и иллюзий. Уровень жизни все-таки вырос, и, хотя в последнее время он снижается, люди пока продолжают жить этими надеждами.




Ольга Хвостунова
29 апреля 2021



Tags: "Судороги империи", ВЛАСТЬ, ИнтервьЮ, ОБЩЕСТВО
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Mudocracy

    Интересно, что Путин выкинул Володина пять лет назад за то, что он был слишком "политизированный", а хотелось технократов.…

  • Трансформация "дезориентирующей пропаганды"

    Российская пропаганда запускает новый этап мобилизации В последние семь лет российская пропаганда отличается особой агрессивностью, что…

  • Сундук мертвеца

    За власть дерутся две основные придворные группировки Как там у Диккенса в рассказе "Помощник судебного пристава" (The…

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments