storm100 (storm100) wrote,
storm100
storm100

Умираю, следовательно, понимаю. Спектакль бытия Мартина Хайдеггера

Конечность и временность человека – необходимое условие понимания им чего-либо, понимания как такового


Гюстав Доре, «Смерть на бледном коне»


Главное недоразумение в отношении «Бытия и времени»: Dasein – не человек


Основное заблуждение, касающееся понимания смерти (и не только ее, но и концепции в целом) в ранней работе Хайдеггера «Бытие и время», заключается в уравнивании хайдеггеровского Dasein («присутствия» в переводе Бибихина, чаще – «вот-бытия»), главного персонажа книги – и расхожим образом понятого «человека». Первым автором, которому удалось настоять на этом уравнивании и тем самым породить множество недоразумений в отношении истолкования хайдеггеровского «Бытия и времени» в качестве экзистенциализма, был Сартр. Несмотря на то, что Хайдеггер прямо отрекся от зачисления его в лагерь экзистенциализма своим письмом Жану Бофре (в расширенной версии известному нам в качестве статьи «Письмо о гуманизме»), недоразумения не прекратились. Напротив, Хайдеггер входит в учебники в качестве «представителя экзистенциализма» (наряду с «зачинателем» Кьеркегором), а дальше открывается хорошо накатанная колея насильственных интерпретаций, «вчитываний» в «Бытие и время» того, чего там в прямом виде нет, и даже того, что там прямо отрицается. Ограничиваясь рамками данного текста, давайте лишь вскользь коснемся подобных искажений на примере темы смерти.

Если предположить, что Dasein – это человек, то в книге Хайдеггера оказывается очень много лишнего, и, кроме того, мы должны не верить автору в главном заявлении: его книга посвящена проблеме смысла бытия, который не стоит путать со столь популярным (и сугубо риторическим – в плохом смысле слова) вопросом скучающих студентов-нефилософов на общем курсе «Философии»: «В чем смысл жизни?»

Для раннего Хайдеггера вопрос о бытии – это вопрос о бытии сущего. Уже после «поворота» он займется бытием как таковым, бытием, которое имеет свою историю, представляющую для людей господство той или иной эпохи (сегодня, скажет Хайдеггер, эпоха техники). Но на данном этапе его действительно интересует значение, смысл бытия как такового – которое не может быть выражено никак иначе, кроме как в формуле «бытие такого-то сущего». Отличие бытия от сущего для Хайдеггера чрезвычайно важно, он называет это «онтологической дифференцией». Чтобы пояснить это различие, можно воспользоваться формулой позднего Хайдеггера в отношении техники: бытие техники – не техника. Смысл трактора – не трактор. Бытие дома – уют, но дом можно построить, а уют строительными средствами не создается.

Речь у Хайдеггера идет именно ⁠о смысле бытия – если угодно, всего бытия (в парменидовском и гераклитовском, а также платоновском и аристотелевском ⁠смыслах слова), – а не только ⁠о бытии человека. Если бы сразу задали вопрос о бытии человека, ⁠то (как сказал бы Хайдеггер) это ⁠значило бы, что ⁠мы что-то решили по поводу бытия как такового, а также как-то выделили на фоне этого всего бытия особое сущее – человека, а это значит – и о человеке мы тоже что-то уже поняли. Но в самом начале «Бытия и времени», в §10, Хайдеггер указывает на принципиальную неспособность антропологии, психологии и биологии, занятых, как мы знаем, каждая на свой манер, проблемой человека, уловить заявленную им «аналитику Dasein». В следующем, §11, Хайдеггер критикует «интерпретации первобытного Dasein» – если говорить более современным языком, недостаточность структурной антропологии в стиле Леви-Стросса (за двадцать с лишним лет до их появления), при этом отмечая, правда, полезность некоторых наблюдений.

Итак, речь идет о бытии и только о бытии (при этом Хайдеггер заявляет достаточно скромную позицию: «Возобновить бытийный вопрос значит, поэтому: удовлетворительно разработать сперва хотя бы постановку вопроса» («Бытие и время», С.4). Напомним, что работа «Бытие и время» (1927) так и осталась незаконченной.

Хайдеггера, настроенного герменевтически, интересует следующее: если мы задаемся вопросом о бытии и при этом не хотим «вдумать» в бытие любую понравившуюся нам теорию, то наш вопрос должен направляться самим ответом, возможностью ответа. Говоря проще, о бытии по-настоящему может спросить только само бытие. Мы оставляем сейчас в стороне подобный размах и претензии хайдеггеровской мысли, которые не раз уже подвергались множественной критике – в основном со стороны французской мысли (за нескромность и тоталитарный размах).

Da-sein – это особое место в бытии (Sein), в котором постановка вопроса о бытии со стороны самого бытия является единственно возможной. Во всех остальных случаях бытие собой не интересуется. По мысли раннего Хайдеггера, такими не интересующимися собой «сущими», которым безразлично, «в чем» они находятся, являются: «Вода и стакан, одежда и шкаф… скамья в аудитории, аудитория в университете, университет в городе и т.д. до: скамья “в мировом пространстве”» («Бытие и время», С.54).

Dasein – это место (позже Хайдеггер будет называть это место «просветом»), где бытие задается вопросом о себе и себе же может ответить. Но происходят это спрашивание и отвечание отнюдь не в монологе, ведущемся в пустоте. Задавая вопрос о бытии, мы в любом случае имеем дело с сущим. Главное – не затеряться в герменевтике хайдеггеровского вопрошания. Следует помнить: имея дело с сущим, мы нацелены на бытие. Особенно, когда речь идет о таком особом сущем, как Dasein.

Это Dasein существует неким преимущественным образом. Его основные характеристики: оно не «что» (примеры Хайдеггера: стол, дом, дуб («Бытие и время», С.42)), но «кто», оно всегда как-то (это важно: именно как-то!) понимает себя, для него речь всегда идет о своем, о том, что его касается, – даже когда мы отвлекаемся от чего-то или что-то забываем, то, от чего мы отвлеклись, и то, что забыли, тем настойчивее присутствует в нашей жизни (вообще, тема «своего, собственного» станет предметом серьезного размышления в курсе Бибихина «Собственность»). Оно, таким образом, имеет «многократное преимущество перед всяким другим сущим» («Бытие и время», С.13). Да, действительно, оно часто называется «нашим», «человеческим», но это не должно сбивать нас с толку. Если Dasein чаще всего оказывается «человеческим», то из этого вовсе не следует, что любой человек в любой момент времени есть тот самый «просвет» бытия, Dasein.

Итак, в отличие от Сартра, тема Хайдеггера – не человек, но способность бытия спрашивать себя самого и слышать ответ. Так причем тут смерть? Какое отношение человеческая смерть имеет к Dasein, а уж тем более к Sein?


Сюжет «Бытия и времени»: мир человека и бытие Dasein


Переворачивая установку Гуссерля, начинающего феноменологию с проблемы сознания (и оставляющего феноменологию там же), Хайдеггер высвечивает особое сущее, Dasein, чтобы вывести на свет фигуру бытия, могущего озаботиться вопросом о себе самом. Хайдеггера на протяжении всей работы «Бытие и время» поэтому интересует вопрос: как должно быть устроено окружение этого самого Dasein (его жизнь, «экзистенция»), чтобы оно смогло оставаться способным выступить «просветом бытия»? Говоря весьма упрощенно, какими должны быть декорации на сцене для того, чтобы спектакль вопрошающего и отвечающего бытия удался? Вопрос поистине кантовский, когда Кант в своей «Трансцендентальной эстетике» спрашивает о том, как должно быть устроено познание, чтобы воспринимать предметы в пространстве и во времени. Однако, в отличие от Канта, Хайдеггер – при той же постановке вопроса – его переворачивает: как должен быть устроен мир, чтобы человек смог еще и сохранять свою способность выступать в качестве Dasein?

Это важный вопрос, поскольку – по большей части – человек занят «человеческим, слишком человеческим», или, говоря по-хайдеггеровски, пребывает в неподлинном модусе своего существования. Это значит, что такое существо, как человек, может прожить всю свою жизнь, так и не ведая, что он – Dasein. Естественно, Хайдеггер такую возможность называет «дефективным способом экзистенции Dasein». Вопросы на полях «А как человек бы прожил свою жизнь, доподлинно зная, что он – Dasein?» и еще «Как тогда должен был бы быть устроен мир?» оставляем за рамками рассмотрения (Бурдье как-то пытался описать мир «подлинности» в своей «Политической онтологии Мартина Хайдеггера»).

Если нам понятна задача описания, которой следует Хайдеггер, то нам становится понятен и «сюжет» «Бытия и времени»: все, что там выписывается, выписывается так и только для того, чтобы оставалась возможной дефиниция Dasein как «сущего, для которого в его бытии речь идет о самом этом бытии» («Бытие и время», С.12). Поскольку преимущественно человек живет неподлинным образом, то Хайдеггер посвящает значительную часть своего труда описанию повседневного мира человека: феномену бытия-в-мире. Оставляя за рамками данного текста все приключения и сюжетные повороты, резюмируем это описание так: все, в чем человек может затеряться, пребывая в своем мире неподлинным образом, нужно только для того, чтобы на другом уровне описания – когда человек перестает быть человеком и предстает в виде Dasein – обратилось герменевтической структурой, особым способом вопрошания и отвечания бытия о самом себе (герменевтическая структура предполагает круговое движение истолкования: начинаясь с непроясненного целого, к которому мы движемся, мы проходим весь путь по частям, последовательно; по мере движения само целое проясняется и трансформируется – и части пути высвечиваются в ином свете). Так, оказывается, что человеком в мире движет забота – даже тогда, когда человек стремится забыть свою «бытийную избранность». Так надо для того, чтобы Dasein выступало местом просвета бытия.


Смерть человека в мире как «дефективный модус» целостности понимания бытия


Поэтому читать книгу «Бытие и время» нужно до конца, а перечитывать – именно с конца (даже несмотря на ее незаконченность). Судя по всему, Сартр плохо справился со вторым разделом «Dasein и временность», а мы теперь понимаем: прочтение того, что для Хайдеггера служит лишь расстановкой декораций к событийному спектаклю Dasein в качестве основной мысли Хайдеггера, с неизбежностью антропологизирует последнего – вплоть до записывания в предтечи «экзистенциализма».

Все, что Хайдеггер называет «дефективным», в то же самое время для него выступает «условием возможности». Если человек может затеряться в «людях» (das Man), это значит, что Dasein способно обрести себя; если «люди» могут сплетничать, это значит, что структура мира позволяет выказывать для Dasein истину бытия, и так далее. «Дефективность» не всепоглощающая, поскольку «просвет» бытиен, а «дефективность» – лишь искажение, без которого, впрочем, подлинность не обретается. Проблема книги в том, что сначала завораживающе и наблюдательно описываются неподлинные модусы пребывания Dasein в мире, а когда речь доходит до подлинности, то становится сложно, да и про исходную установку Хайдеггера читатель к этому моменту может забыть. На этом завораживающем и близком, критически настроенным по отношению к людям, городу и современности пути, среди прочего, встречается и смерть. Зачем она здесь нужна, понять поначалу трудно, тем более что в рамках неподлинности «умирают всегда другие», «люди говорят о смерти» – и, в то же время, другие всегда остаются живыми, поскольку всегда остаются те, кто о смерти продолжает говорить.

Ход мысли Хайдеггера при введении темы смерти достаточно прозрачен. Итак, «Dasein есть как понимающая способность быть, для которой в ее бытии речь идет о самом этом бытии» («Бытие и время», С.231). Но мы ищем вопрос о смысле бытия вообще. Чтобы возник «горизонт, в котором нечто подобное бытию вообще становится понятно», необходимо прояснить возможность бытийной понятности вообще, а это вообще означает – целостно, окончательно. Иначе: чтобы понять нечто, необходимо обладать способностью понимания; чтобы понять нечто наконец-то и в целом, необходимо понимать саму окончательность и целость.

То, на основании чего Dasein может иметь дело с бытием вообще (то есть конкретное, вот это бытие имеет дело с бытием вообще), на уровне «дефективных» модусов (читай: условий возможности) есть человеческая конечность. Мы имеем дело с конечностью постоянно: окончилось детство, кончилось лето, завершилось начатое дело, сыгралась свадьба, случился развод. Когда с нами в мире случается что-то конечное, мы это понимаем – и не продолжаем этого; никто не продолжает лекцию в отсутствии студентов в закрывающемся на ночь корпусе. Но все эти мелкие опыты конечного возможны лишь потому, что мы изначально открыты радикальной форме конечности, коей является наша смерть. Смерть – это своего рода праформа существования человека, которая позволяет ему, увиденному в качестве Dasein, иметь дело с бытием как таковым, целостным и окончательным (фактическим, историческим, эпохальным). То есть буквально: маленький ребенок, плачущий из-за того, что мороженое закончилось или сломалась любимая машинка, плачет именно потому, что он – как Dasein в своей подлинности – имеет дело со всем бытием, а как человек в мире – смертен. Для Хайдеггера это две стороны одной медали. Конечность и временность учат человека смерти, а также постижению бытия.


Что после смерти? Что вместо смерти?


После того как «кто» перестает экзистировать (человек умирает), от него остается тело. Конец сущего как Dasein есть начало этого сущего как наличного (мы помним: того сущего, кому его собственное бытие уже неинтересно). Хайдеггер отмечает, что оно, например, может быть интересно патологической анатомии («Бытие и время», С.238). Кто знает интонации Хайдеггера, понимает: тот иронизирует. На самом деле конец Dasein не служит у него началом ничему вообще. Это вызывает у некоторых философов ощущение, мягко скажем, безрадостности философии Хайдеггера, ее безнадежности. Даже если смерть служит нам на протяжении жизни возможностью для понимания происходящего, то понимание это – понимание одинокого (в человеческом смысле) Dasein, даже если оно и имеет дело со всем целым бытием как таковым. На это обращает внимание Татьяна Щитцова в своей книге «Memento nasci: сообщество и генеративный опыт» (Вильнюс: ЕГУ, 2006). Она отмечает, что в «Бытии и времени» понятие «близкие» встречается только в §51, который называется «Бытие к смерти и повседневность Dasein». Хайдеггер говорит об обретении подлинности исключительно перед лицом смерти, в то время как она обретается и в иных ситуациях. Одним из таких случаев выступает генеративный опыт сообщества (в версии Татьяны Щитцовой) и натальный опыт, рождение новой жизни (здесь необходимо упомянуть и Ханну Арендт). При этом сами опыт сообщества и опыт рождения являются не только «человеческой» стороной бытия в мире, но и формой обретения подлинности Dasein. Аналогично тому, как множество раз мы испытываем опыт окончательности происходящего в жизни, так же мы испытываем восторг рождения нового – в кругу друзей, в творческом поиске и в множестве других обстоятельств.


И снова к Хайдеггеру: понимание без смерти невозможно


В завершение хотелось бы вернуться к Хайдеггеру и его концепции смерти. Если помнить о том, что смерть на «человеческом» плане одаряет нас опытом окончательности, столь необходимым для понимания чего бы то ни было, понимания как такового, то любопытно выглядят попытки современной науки перевести человека в статус если и не бессмертного, то насколько возможно долго живущего существа. Древние греки, например, прекрасно понимали различие между смертными и бессмертными. В присутствии бессмертных «человек» был синонимичен «смертному» – так они и обращались друг к другу. Ясно, что боги видели мир совершенно иначе, чем люди.

С исчезновением бессмертных отпала необходимость называть друг друга смертными. Это привело к переосмыслению человека как такового. И теперь, с развитием науки, человек претендует на сколь возможно доступное ему бессмертие. Но может ли существо, принципиально бессмертное, понимать что-либо? По Хайдеггеру ответ однозначен: нет. Размытие границ умирания тождественно размытию границ понимания – и не только бытия, но и понимания как такового.



Михаил Богатов
Философ, писатель
31 ОКТЯБРЯ 2019



Tags: ВечноЭ, РазмышлизМЫ, ФилософскоЭ
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments