storm100 (storm100) wrote,
storm100
storm100

Categories:

Стихийный либерал.

Почему русский человек разделяет ненавистные ему взгляды



Дебаты Александра Дугина и Бернара-Анри Леви
Фото: Телеканал «Царьград»

Проклиная либералов и отказываясь идентифицировать себя с Европой, средний россиянин предпочитает жить по принципам Егора Гайдара

Переиначивая поэта и философа, можно было бы сказать: «Либерализм, хоть имя дико, но мне ласкает слух оно». Значение термина разрослось до масштабов невероятных и покрывает вообще все, что может не нравиться офицеру госбезопасности средней руки с его представлениями о том, как устроен мир. Иногда семантика слова не вполне соответствует реальному его содержанию: как в моем советском детстве обидчиков обзывали богатым словом «еврей», так и сейчас любого оппонента в любом публичном споре называют «либералом».

Глава российского государства говорит о провале либерализма в мире, а его собственный вполне управляемый коммунист Геннадий Зюганов называет правительство РФ «либеральным», притом что его фактический глава – антилиберал. А если уж говорить о том, что происходит на самом деле, никаких либералов в правительстве нет, а термин «сислибы» безнадежно устарел: те, кто все еще метится этим термином, – обыкновенные технократы, чья задача – по возможности ликвидировать последствия иррациональных политических решений. Модель «умный еврей при дураке-губернаторе» тоже не срабатывает: никакой умник не в состоянии разобраться с проблемами разной степени долгосрочности, которые создает государство своей политикой.

Бывают и ситуации иного рода, когда специалисты, например, отличают по невидимым миру признакам либерализм от республиканизма, что, впрочем, широкой, да и сравнительно узкой публике так просто не понять.

Вопрос о том, в каких пропорциях сочетаются либерализм и демократия, скорее, закрыт именно российским опытом: эксперименты с авторитарной модернизацией в жанре «русский Пиночет» (программа Грефа-2000, программы ИНСОРа времен президентства Дмитрия Медведева, «Стратегия-2020» и последняя программа ?Алексея Кудрина) не удались. Итог этой бурной деятельности по улучшению режима изнутри: нет ни демократии, ни либерализма.


«Я человек, я посредине мира…»

Самые современные споры либералов с антилибералами, тонны книг о капитализме, либерализме, популизме не выходят за пределы споров Сеттембрини и Нафты, героев «Волшебной горы» Томаса Манна, а это дискуссии начала 1920-х годов. Самые новомодные рефлексии о либерализме – это бесконечное переоткрытие уже открытого и перманентное переизобретение уже изобретенного.

Не выходит за пределы стандартного консервативного подхода и патриарх Кирилл, с каждым годом высказывающийся о либерализме все радикальнее и поверхностнее: «Поставление самого себя в центр жизни и есть либеральная идея. А если я в центре – что выше меня? В каком-то смысле это греховная идея, потому что поставление в центр жизни самого себя – это и есть отпадение от Бога. В центре жизни должен быть Бог».

Это неточное понимание либерализма: не самого себя ставит либерал в центр, а просто – человека. Другого человека. В известном смысле – в границах категорического императива Канта. А насчет того, кто есть Бог в консервативной традиции, мы и так догадываемся – это тот самый «человек» из советского анекдота: «У нас все для блага человека, и этого человека мы знаем». Он – первое лицо в государстве. Очень приятно, Бог…

Есть еще такой «греховный» предмет, на который, впрочем, в божественной конструкции нашей власти мало обращают внимания. Называется – Конституция. Тоже важная для либерализма штука. Глава вторая Конституции – о правах и свободах человека и гражданина – как раз и показывает, кто находится, говоря словами Арсения Тарковского, «посредине мира» и как поведение человека и гражданина регулируется и в том числе законным образом ограничивается (ибо, как писал Альбер Камю, цивилизованный человек – это человек, который себя сдерживает.)

В либеральной традиции мыслящая субстанция – индивид – не человек толпы или стада. Консервативная власть не различает человека в толпе, потому что управляет именно стадами, окормляет своими ток-шоу массы и запугивает их призраками внешней угрозы и внутренней пятой колонны. Государству удобнее управлять бездумным электоратом, а не индивидуализированным избирателем. Не доставлять сервисы индивиду, а морочить голову телеаудитории. Не разговаривать с человеком, а окормлять паству. Не признавать индивидуальный пикет, а предпочитать добровольно-принудительный путинг за отгул.

Свободный человек не является частью массы, толпы, электората, рейтинговой телеаудитории, паствы. И в этом смысле он враг государства и находящейся в «симфонии» с ним церкви.

Не бывает успешной и с долгосрочными последствиями нелиберальной модернизации. Модернизация – это всегда вестернизация (термина «восточнизация» не существует). Либеральная модернизация сочетается с капитализмом, то есть с рынком, но не с социализмом. Либеральная экономическая политика не может быть дирижистской, то есть находящейся в тени массированных государственных интервенций. Либеральное государство устанавливает правила, следит за их соблюдением, угодливо предоставляет гражданину сервисы, а не только надзирает и наказывает и уж точно не является сакрализованным объектом поклонения.

Это прописи, азбука Буратино. Однако это и естественная среда обитания человека и гражданина – политическая демократия и свободный рынок. Все прочее – со времен Нафты и Сеттембрини – заканчивается кровью, лагерями, нищетой, отъемом частной собственности и дефицитом товаров народного потребления.


Сеттембрини и Нафта revisited

В минувшем сентябре в Амстердаме была устроена публичная дискуссия между Бернаром Анри-Леви, ведущим публичным интеллектуалом Франции, настолько вездесущим, что его имя редуцировано до BHL, и Александром Дугиным, по поводу которого на Западе думают, что Путин начинает свой день с консультаций с идеологом евразийства и консервативной революции. Дискуссия так и была представлена – спор современных Сеттембрини и Нафты. Спор, как и любое такого рода шоу на сцене, надо сказать, оказался несколько более поверхностным, чем разговоры двух обитателей давосского санатория. Но симптоматично то, что несмотря на две мировых войны, холодную войну, 1968 год, падение коммунизма, а также вызовы эпохи постправды, популизма и революций достоинства (что тоже не является новым в истории и уж тем более в истории мысли), дискуссии о либерализме и консерватизме ходят по кругу.

Еще Жозеф де Местр определил круг врагов «порядка» (а это рубеж XVIII и XIX столетий) – от масонов и евреев, демократов и либералов до якобинцев, антиклерикалистов, журналистов, интеллектуалов, всех тех, как писал Исайя Берлин, кто «полагается на индивидуальный разум или личное сознание, верит в свободу личности или рациональное устройство общества, всех реформаторов и революционеров».

Задолго до Нафты и Сеттембрини, Фукуямы и антифукуямовцев, Пикетти и антипиккетинистов, Анри-Леви и Дугина, споры сегодняшнего типа представил в виде диалогов в своем последнем произведении выдающийся русский философ Владимир Соловьев. «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории» увидели свет в год смерти мыслителя – в 1900 году. Типаж либерала в диалогах представляет «Политик». Иногда его реплики рисуются как поверхностно-забавные, а иной раз – как чрезвычайно серьезные, поскольку сам Соловьев был приверженцем философии прогресса и признавал, что, не разделяя многих взглядов этого своего персонажа, во многом с ним согласен, и даже вкладывал в его уста свою иронию: «При неповрежденной-то голове нет надобности в повреждении руки, чтобы не подписывать разорительных сделок». Антиевразийский пафос, хотя бы потому что Соловьев ощущал опасность в «панмонголизме» (как раз чье имя – «дико»), философ вложил в уста «Политика», критикующего славянофилов и евразийцев за то, что «их отчуждению от Европы прямо пропорционально их тяготение к Азии». По мнению «Политика» Соловьева, «настоящее существительное к прилагательному русский есть европеец».

При всей многосложности сегодняшней социокультурной и политической среды, в России средний человек, проклиная либералов и отказываясь идентифицировать себя с Европой, оказывается в известном с XVII века положении мольеровского господина Журдена, не подозревавшего, что он уже сорок лет говорит прозой: этот человек обнаруживает в магазинах еду и одежду и потребляет разными способами информацию лишь потому, что живет в хотя бы сколько-нибудь либеральной среде. И проживает в среде, созданной одним движением ненавидимого им Егора Гайдара, безоглядно смелым, но безальтернативным движением, произведенным 2 января 1992 года: либерализацией цен, а затем введением свободы торговли. А также созданием основ российской государственности – границ, демократических институтов, рубля, наконец. Сам того, естественно, не подозревая, русский человек на rendez-vous с либерализмом, является стихийным либералом. В споре Нафты и Сеттембрини он будет на стороне радетеля порядка, а жить повседневной жизнью скорее предпочтет во вселенной Сеттембрини, дающей свои практические и съедобные плоды.

Не случайно персонажи «Трех разговоров» Соловьева – пятеро русских – предпочитают вести свои беседы «в саду одной из тех вилл, что, теснясь у подножия Альп, глядятся в лазурную глубину Средиземного моря».



Андрей Колесников
Руководитель программы «Внутренняя политика» Московского центра Карнеги
29 ОКТЯБРЯ 2019



Tags: "Судороги империи", "русский мир", РазмышлизМЫ
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Признай: ты там, где ты хочешь быть…

    Альтернативное мнение на то, почему плохо живется: Обычнo кoгда челoвек плoхо выпoлняет свoю рабoту, он вoзмущается: «А вы знaете,…

  • Что делать?...

    Россия, к моему большому сожалению, не готова ни к демократии, ни к экономическому развитию. Большинству общества, включая значительное…

  • Стабилизец

    Доля бедного населения в России (доход ниже половины медианного дохода) даже немного выросла за время «стабильности» - с начала 2000-х…

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments