storm100 (storm100) wrote,
storm100
storm100

Categories:

Общество без будущего.

К чему мы пришли за тридцать лет?


Самара. Фото: David Mdzinarishvili / Reuters


Все чувствуют ужесточение режима, но приспосабливаются к нему, делая вид, что что-то можно исправить

Длившийся четыре года период подъема национальной гордости, консолидации вокруг власти завершен. Позади фаза патриотического возбуждения, эйфории и коллективной мобилизации, вызванная переживанием возвращения Россией статуса Великой державы («Крым – наш!»). Падение уровня жизни и повышение пенсионного возраста к концу 2018 года «сломали» путинскую базу поддержки. Эйфория уступила место хроническому социальному раздражению: жить трудно, но можно терпеть. Диффузное недовольство обернулось снижением рейтинга одобрения «национального лидера», взлетевшего до предельных значений после аннексии Крыма и экстраординарной антизападной и антиукраинской пропагандистской кампании.

Одновременно закрепились те институциональные и идеологические изменения, которые накапливались в российском обществе примерно с 2003 года, но приобрели новое качество после массовых антипутинских протестов в 2011–2013 годах. Это рецидив тоталитаризма, возвращение к практикам позднего советского времени. Крымский феномен, последовавший за разочарованием в протестном движении, показал, как легко реанимировались имперские установки и механизмы сохранения советской, тоталитарной идентичности. Она предполагает:

установление самодержавной, суверенной вертикали власти, не зависящей от общества и неподотчетной ему;
всевластие секретной политической полиции, действующей вне правовых рамок и контролирующей все сферы общественной жизни (управленческие кадры, распределение финансовых и информационных потоков, идеологические процессы);
полную зависимость судебной системы от администрации президента во всех вопросах, касающихся политики;
фактическую монополию на СМИ, превращенные в машину тотальной, очень мощной и эффективной пропаганды;
стерилизацию оппозиции при сохранении фикции многопартийности, плюрализма и электоральной демократии;
манипулируемые выборы, имитацию организаций гражданского общества при вытеснении и уничтожении любых форм независимых объединений и общественных инициатив;
постепенное утверждение единой идеологии государственного патриотизма.

Большая часть тех, кто ?сочувствовал протестующим и лозунгам Болотной весной 2014 года, перекинулась к путинским ?патриотам. Для российских демократов/либералов объяснение ?этих перемен оказалось недоступным: они предпочли просто не замечать этих ?людей, отказывать им в значимости или ?вообще не обращать ?на них внимания.

Летом нынешнего года фальсификация дела Ивана Голунова стала катализатором выхода на поверхность массового раздражения. Неожиданное сопротивление журналистского сообщества дало сильный эффект, поскольку в его распоряжении были основные инструменты массовой коммуникации и сетевые ресурсы.

То, что власти пошли на уступки (по существу мнимые, поскольку ни один из ответственных за подлог уголовного дела не был наказан), породило иллюзию слабости режима. По инерции возбуждение демократической общественности продлилось после демонстративного отказа в регистрации независимых кандидатов на региональных выборах, сопровождаемого наглым, демонстративным насилием. Волна общественного участия, обозначившаяся в июле-августе, уже в сентябре начала спадать, что было вполне ожидаемо. Сам по себе моральный протест и защита чувства человеческого достоинства не может длиться слишком долго без специальных форм политических или общественных структур и организаций. А этого не возникает, что тоже должно быть предметом анализа и осмысления.


Слепые пятна общества

У российского общества есть несколько серьезных проблем, которые возникают из-за слепых пятен его сознания. Необходимо разделять общество и «массу населения», структурированную государственными институтами. «Общество» – это устойчивая система социальных отношений, основанных на солидарности и взаимных интересах, не предполагающая отношений господства и подчинения, имеющая многообразные формы самоорганизации. В России такая система отношений вторична, она возникает только внутри государственных структур. А в течение последнего столетия – внутри тоталитарного «общества-государства».

В «обществе-государстве» формы публичной организации не отделены от структур административного управления, законодательно оформленного произвола – суверенитета власти. «Общество-государство» – это масса населения, формируемая централизованной бюрократией (федеральной, региональной, местной – налоговой службой, городским хозяйством, работодателями), полицией, армией, массовой школой, монопольными контролем Кремля над СМИ, экономической организацией повседневной жизни, коммуникациями. Наоборот, в обществе люди проявляют структуры самоорганизации, а не иерархического подчинения.

«Слепые пятна» общества – это иррациональные зоны, блокирующие возможности интеллектуальной работы, публичной рефлексии и анализа и даже действия. Первая разновидность подобных зон связана с отсутствием знаний или с фантастическими представлениями о социальной реальности (особенно о социальной морфологии и структуре, без чего нельзя говорить о разнообразии социальных и культурных групп, а значит, и о представительстве, о публичной политической репрезентации групповых интересов, мнений, убеждений,верований). Второй тип «слепых пятен» – неясность природы действующего режима и его ресурсов – символических, социальных, экономических, кадровых и т.п. Смутно ощущаемая неопределенность, аморфность таких представлений замещается у публичных интеллектуалов собственными представлениями о власти и населении, приписыванием населению собственных мотивов и ценностей. За этой неопределенностью стоит нежелание знать и крайне низкий уровень теоретических разработок в социальных науках в России, их эпигонский характер.

Фундаментальный вопрос: почему в России не получилась демократия? У нас не было не только анализа самой проблемы, – почему все институциональные реформы, связанные с идеей демократического транзита, потерпели крах, почему демократы не удержали свое влияние на происходящее, – но не было даже попыток подумать об этих проблемах. Вместе этого – заговаривание действительности, болтовня «внесистемной оппозиции» об «агонии режима», маниловские мечтания о том, как должны проходить честные выборы, как должно формироваться по их итогам правительство большинства, как надо изменить Конституцию, чтобы исправить перекосы путинского авторитаризма и пр. Все чувствуют ужесточение режима, но так или иначе вписываются в него и приспосабливаются, делая вид, что все можно исправить. Конформизм населения и оппортунизм экспертного и гражданского общества тоже не становятся предметом анализа.

Без поиска ответов на вопросы: какие причины привели к реставрации репрессивного государства, упразднившего основные принципы Конституции 1993 года, почему население готово мириться с коррумпированным (некоторые говорят – мафиозным) режимом, несмотря на падающие доходы, деградацию социальной сферы, эмиграцию, бесконечные локальные войны, – наше «образованное» сообщество обречено, с одной стороны, на роль беспринципного сервильного обслуживания власти, с другой – на самовосхваление (мы «креативный класс»), скрывающее или вытесняющее сознание собственной ущербности. Ответы на неприятные вопросы предполагают адекватное знание сложившейся институциональной системы в России, социальной структуры, политической культуры постсоветского общества. Но социальные исследователи не занимаются решением этих задач.


Условия для реванша

Социальной силой, добивавшейся изменений в конце 1980-х годов, была средняя бюрократия, лишенная в условиях позднего социализма перспектив вертикального продвижения, мобильности, благосостояния. С прекращением в конце сталинского времени массовых репрессий номенклатура получила иммунитет от преследований, а отказ от каких-либо реформ привел советское общество в состояние тотальной склеротизации социальной структуры. Среднее звено бюрократии в конце 1980-х годов было единственной социальной группой, осознающей необходимость изменений и заинтересованной в них сильнее других групп.

В отличие от основной массы населения, бюрократия ничего от прежней власти не ждала. Именно она и стала агентом изменений, определяла параметры и рамки трансформаций. Ее идеологические установки и понимание необходимости перехода к рыночной экономике, многопартийности, открытому обществу, прозападный курс внешней политики задали параметры реформ. Вероучением этой части бюрократии, основой ее идентичности и планом политических преобразований стала транзитология.

Но либералы (демократически настроенная часть этой бюрократии – научные работники, гуманитарная интеллигенция) не сумели сохранить поддержку общества в момент наивысшего протеста против старой системы и довольно быстро уступили место остаткам старой номенклатуры и новой генерации правящей элиты, опиравшейся на силовиков. Период свободы продолжался всего несколько лет – 1992–1997 годы (многие считают, что дегенерация демократического режима была предопределена вооруженным разгоном ВС РСФСР и поспешным принятием новой Конституции, которая закрепила неравновесие ветвей власти и дала явное преимущество президенту).

В 1991–1993 годах были разрушены лишь некоторые важнейшие институты советского тоталитаризма: партийная монополия, планово-директивная государственная экономика, введен запрет на единственную идеологию государства, провозглашены свобода слова, приоритет права человека. Но базовые институты – система вертикально организованной власти, не подчиняющейся обществу-населению и кооптирующая кадры массового управления в соответствии со своими интересами, мобилизационная армия, политическая полиция, судебная система, массовое образование, контроль над СМИ – все эти институты сохранились или были восстановлены.

Тяжелейший кризис трансформационного периода был не единственной причиной разочарования в политике либеральных реформ. Становящийся все более авторитарным ельцинский режим терял массовую поддержку, легитимация власти через риторику транзита на фоне катастрофического падения уровня жизни, занятости и общего разочарования в результатах реформ делала всю политическую конструкцию чрезвычайно слабой. Постепенно само правительство демократов все в большей степени заменяло риторику на великодержавную, националистическую и консервативно-традиционалистскую. Путин здесь лишь многократно усилил то, что начиналось еще при Ельцине.

С конца 1990-х годов фиксируется не только стремление к реваншу остатков прежней номенклатуры, но и нарастание в самом населении консервативных настроений, рост имперского компенсаторного национализма. Основные установки советского человека («человека дефицитарного общества») сводились к ожиданиям наступления материального благополучия, представления о котором задавались довольно скромными (по меркам современных развитых стран) запросами. Поэтому завершение первого периода рыночных реформ и наступление эпохи «потребительского бума» 2002–2008 годов обозначило период не просто консервативной стабилизации, но и принятия, одобрения нового авторитарного правления, постепенно набиравшего силу и возвращающегося к реставрации советских практик.

В условиях усиления бесконтрольной власти, обладающей значительной, если не большей частью общественных (экономических, организационных, идеологических) ресурсов принуждения, восстановилась обновленная система институционального воспроизводства массового «обычного» человека, чья жизненная стратегия – пассивное приспособление к репрессивному государству, присваивающему суверенное право диктовать свою волю населению, выступая от имени коллективных ценностей и интересов.

Рост реальных доходов в 2000-х годах способствовал закреплению консервативных установок населения. К 2012–2015 годам заметно снизились все показатели социальной аномии и дезорганизации, циклы которых следовали за периодами институциональных изменений (1993–1995, 1998–2002; 2005–2006). Зарегистрированных преступлений стало меньше на 40%, самоубийств – на 60%, алкоголизм (как первичный диагноз) сократился в 2,3 раза.

Но инерция представлений этого времени, транзитологическая идеология сохраняется в оппозиции до сих пор, превращаясь в бесконечные пошлости политологических и социологических балаболок. Потребность в самосохранении своей групповой идентичности у демократов оказалась более значимой, чем трезвый, лишенный иллюзий взгляд на происходящее.


Либеральный мираж

Суть этих представлений заключается в догматической вере в то, что декларированные в начале 90-х годов реформы заложили основу демократического порядка и новых институтов (прописанных в Конституции). Но с приходом Путина к власти они якобы подверглись извращению, власть была узурпирована чекистами, олигархами, конъюнктурщиками. В течение долгого времени демократы ждали, что население, возмущенное фальсификациями на выборах, административным и судебным произволом, снижением уровня жизни, ограничениями свобод, выступит против этого режима. Ставки на массовый взрыв, на протестные выступления, критику коррупции и т.п. – это единственный мыслительный ход для полагания возможных изменений существующего порядка. Момент социального протеста, выражения недовольства правительством назначался то на 2007-й (выборы Медведева), то на 2012 год, то на посткрымский период. Сама же структура сознания с этими переносами не меняется.

Нет сомнения, что в последнее время социальное недовольство, страхи, массовое раздражение заметно выросли. Причины этого – тревоги из-за угрозы большой войны, состояние усталости от четырех лет патриотической мобилизации и конфронтации с Западом, снижение реальных доходов населения, неопределенность будущего. Все это проявляется в снижении рейтинга власти, росте недоверия к институтам власти, готовности (несмотря на всю лживую пропаганду) одобрить нормализацию отношений с Западом. Но одновременно сохраняется и отчуждение от участия в политике, отказ от принятия на себя какой-либо ответственности за положение дел, тотальный конформизм и полная индифферентность к заявлениям оппозиции и деятельности организаций гражданского общества.

Массовое сознание точнее и трезвее оценивает характер действующего режима, чем политологи, «социологи» и публицисты. Оно воспринимает режим как тоталитарную систему, которую нельзя изменить, но к которой надо и можно приспособиться, поскольку другие варианты невозможны. Это большинство не знает слов «тоталитаризм», «авторитаризм», но ясно понимает характер и ресурсы режима.

Иррациональные надежды на чудо, на внезапные изменения, на то, что режим будет вынужден отступить под напором возмущенного общества, – это не выводы из анализа происходящего, а лишь иллюзии беспомощного в интеллектуальном отношении, но очень самодовольного и самоуверенного контингента. Сегодня привычная риторика свободы, прав человека, правового государства, честных выборов (в условиях не демократии, а возвратного, вторичного тоталитаризма) – не более чем разговоры в пользу бедных; позиция благородная, но нелепая. Но все как будто хотят уйти от этих неприятных вопросов и делают вид, что путинский режим – случайность, аномалия, историческое недоразумение.

Именно дефицит средств анализа, отсутствие мужества или способности пользоваться своим разумом, смотреть на действительное положение вещей, составляет самую важную характеристику российского образованного общества. Кризис понимания – это не просто расплывающийся или фрагментированный образ реальности, это отказ от понимания, свидетельство недееспособности образованного сообщества видеть то, что есть, что неприятно. Иллюзии здесь – одна из главных причин ступора, в котором находится сегодня «общество».


Модификация тоталитарной системы

Сам по себе негативный результат должен был бы указать сторонникам либерализации режима на существование более масштабной проблемы: инерцию массивных структур тоталитарного сознания, жизни в условиях мобилизационного общества и опыта приспособления населения к репрессивному государству. Но ее признание означало бы, что мотивы политической деятельности лидеров внесистемной оппозиции не связаны с конечным результатом, что эта деятельность либо носит самоценный характер (поддержание собственной, внутригрупповой, «квазипартийной» идентичности, самоуважения вопреки всему), либо связана с не проявляемыми и скрываемыми интересами, которые компенсируют участие в борьбе за власть без надежды на победу. Другими словами – то, что либералы представляют главным образом самих себя.

Полагаю, сегодня мы имеем дело не с авторитарным режимом, а с частичным разложением или трансформацией, модификацией тоталитарной системы, когда часть базовых институтов не просто сохранилась, но и воспроизводится в несколько иной конфигурации. Эрозия и казавшийся полным развал институциональной системы советского тоталитаризма в конце 1980-х – начале 1990-х годов носил сегментный характер, не затрагивая базовых институтов организации социального насилия и принуждения, а также механизмов их воспроизводства и легитимации.

Без внимания остается большая перспектива происходящего, видение прошлого и будущего, самые фундаментальные проблемы социализации молодого поколения – воспроизводства социальной системы и структуры. Этот аспект социальной антропологии почти никто не принимает во внимание. Надежда на скорый переход от путинизма к «нормальной» демократии – такая же иллюзия, как надежда, что московская архитектура спальных районов вдруг превратится в архитектуру Парижа, Лондона или Рима. При проектировании будущего надо учитывать антропологический образ советского человека, обструганного со всех сторон существа с минимальным чувством собственного личного достоинства, очень ограниченными запросами. Этот тип человека стоит за подобными безличными кварталами, малогабаритными квартирами, бывшими еще не так давно по историческим меркам пределом мечтаний для рационированного массового сознания или планово-распределительного мышления властей.

Статья подготовлена на основе доклада на конференции «Российские реалии: государство, социум, гражданское общество», организованной Сахаровским центром, Мемориалом и Центром Левады



Лев Гудков
Социолог, директор «Левада-центра»
9 ОКТЯБРЯ 2019



Tags: "русский мир", Левада-Центр, СоциологиЯ, Хроника распада страны..., стабилизец
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Оруэлла и Кафку они исчерпали, перешли на фэнтези.

    "Недаром же аб Брухут их лично подбирал, не жалел денег на тренировки и экипировку, да и платил он им немало. Это был маленький, личный отряд…

  • Обслуга двух товарищей.

    Сотрудники НКВД на службе у немцев Коллаж Благодаря декоммунизации и архивной революции в Украине историки получили доступ к следственным…

  • Талковизмы +

    На триллион рублей из ФНБ уже раскатали губу (друзья Путина) 5 декабря Медведев давал ежегодное итоговое интервью телеканалам в прямом…

promo chern_molnija 08:00, yesterday 33
Buy for 20 tokens
Реакцию американской империи можно было предсказать :-) Беснование и угрозы, что, если русские будут поставлять газ в Китай, китайцы захватят Сибирь. А что, интересно, захватили бы китайцы, если бы позволили американцам продолжить поставлять сжиженный газ на китайский рынок? :-) Известный…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments