Можно ли считать политику Путина имперской, а россиян — имперцами?

Красная площадь во время коронации Александра II (26 августа (7 сентября) 1856 г.) худ. Тимм Георг Вильгельм (Василий Федорович).

После начала полномасштабного российского вторжения в Украину, политику России очень часто начали называть «имперской», а россиян «имперцами». Уместно ли использовать этот термин в нынешней ситуации?

Виктор Шендерович: «После 24 февраля… в ускоренном режиме происходит гибель Российской империи».

Мария Гайдар: «Россияне — имперцы, а украинцы — нет, к этому все сводится».

Айдер Муждабаев: «Латентные имперцы».

Александр Дугин: «Если Империя наша цель… мы знаем теперь, о чем нам молиться, за что нам сражаться и что нам делать».

Илья Пономарев: «РФ… скорее всего, закончится, империя будет бита».

Цепочку подобных цитат можно долго продолжать, поскольку одна из самых обсуждаемых сегодня тем: путинская Россия — реинкарнация Российской империи, а все ее граждане — явные или скрытые имперцы. Некой промежуточной фазой представляется Советский Союз — та же империя, но в других идеологических одежках. В общем, если в государстве что-то менялось, то лишь косметически, а суть его неизменна от Ивана Грозного до Владимира Путина.

Любопытно, что этой точки зрения в большей или меньшей степени придерживаются и противники нынешней российской власти, и ее сторонники. Разница только в том, что для первых империя — это нечто страшное, опасное для окружающего мира, а для вторых — высшая фаза развития государства, к возрождению которой нужно стремиться.

Должен огорчить и тех, и других: Российская Федерация — не продолжение царской империи, а россияне — не имперцы. Все обстоит гораздо хуже.

«Хуже? А что может быть хуже?» — переспросят многие.


Давайте разберемся.

В основе всех империй — английской, австрийской, испанской, турецкой и, конечно же, российской, — лежала одна простая идея: есть народ-хозяин и народы-слуги. Если слуга бунтует, хозяин его наказывает, если же ведет себя примерно и не выходит из своей роли — поощряет. Так, в Российской империи были части, симрившиеся со своим положением: Украина, Закавказье, Прибалтика (пользуюсь советской терминологией, но читатель понимает, о чем речь), — а были и непокорные: Польша и Кавказ. Пусть не обижаются украинцы, грузины и латыши, но факт есть факт: в их краях при «проклятом царизме» не было ничего равного по силе череде польских восстаний или кавказской войне, длившейся много десятилетий.

Барское недовольство метрополии выражалось в безжалостности к любому проявлению национального самосознания, а благосклонность — в дозволении некоторых этнографических вольностей, вроде песен, кухни или орнамента на одежде. Сюда же стоит отнести и увлечение представителей властвующей элиты национальной экзотикой: «На холмах Грузии лежит ночная мгла», «Вечера на хуторе близ Диканьки», румынско-цыганские оркестры и т. д. Нечто подобное мы видим и в других империях: любовь австрийцев к итальянской и венгерской музыке, индийские мотивы у англичан и т. д.

Но как бы ни относились к покоренным народам их властители, доминанта этих отношений была одна: мы — это мы, они — это они; мы — победители, они — покоренные. И даже когда поработители называли свою власть служением, заботой о «подопечных», они всегда отделяли их от себя, что сформулировал Киплинг в стихотворении «Бремя белого человека»:


Неси это гордое Бремя —

Родных сыновей пошли

На службу тебе подвластным

Народам на край земли —

На каторгу ради угрюмых

Мятущихся дикарей,

Наполовину бесов,

Наполовину людей.

(Пер. А. Сергеева)

Примерно так и в Российской империи относились власть и этнические русские к инородцам.

Совершенно иной была политика советской власти. Исходно она основывалась на интернационализме. Лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» предполагал равноправие и стран, и самих пролетариев. Однако всё, к чему прикоснулась рука коммунистов, оказалось искажено, а то и вывернуто наизнанку. Так произошло и с интернационализмом. Википедия дает ему такое определение: «идеология, проповедующая дружбу и сотрудничество между нациями». То есть предполагается, что нации существуют и со-существуют: между ними есть различия, но это не мешает жить в ладу друг с другом. На практике же в сталинско-хрущевско-брежневском государстве культивировался псевдоинтернационализм, заключавшийся в стирании разницы между нациями, то есть, по сути — в уничтожении наций как таковых. Хотя на словах провозглашался расцвет разных культур, именно все национальное, самобытное подавлялось.

Люди старшего поколения хорошо помнят такие формулировки, как «новая историческая общность — советский народ» и «мелкобуржуазный национализм». К первой власть стремилась, со вторым — боролась. Лицемерие этой политики в полной мере видно в словах михалковского гимна: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки Великая Русь. Да здравствует созданный волей народов единый, могучий Советский Союз»: если союз нерушимый, то где здесь свобода, если он создан волей народов, то зачем его скреплять? Но главное слово запрятано в глубине текста и почти незаметно — «единый», оно-то и перечеркивает напрочь и «волю народов», и сами «народы» как нечто разнообразное.

На первый взгляд кажется, что все это ничем не отличается от идеи империи — тюрьмы народов, в которой тоже всех в узде держала Великая Русь (уже не как метафора, а как чисто географическое понятие, в противовес Малой и Белой Руси). На самом деле это не так. В качестве примера рассмотрим народ, который во все времена был индикатором национальной политики — евреев.

Отношение государства к еврейскому народу до Октября 17-го известно и не требует комментариев: черта оседлости, запрет занимать государственные должности, погромы. После революции все изменилось. Но к лучшему ли? Конечно, антисемитов, считающих, как герой известного фильма, что «евреи всюду засели и влияют на гоев», такая постановка вопроса возмутит. Действительно, множество, как говорили при советской власти, «инвалидов пятой графы» поднялось на большие высоты в разных областях: член Политбюро Каганович и диктор Левитан, композитор Шаинский и академик Зельдович, музыкант Ойстрах и писатель Эренбург, кавэнэщик Гусман и актриса Раневская — всех не перечислишь. Но при этом евреи как народ, со своими традициями, религией, само понятие еврейства — исчезли. Если Аркадий Райкин и Исаак Дунаевский еще владели идишем, то их сыновья Константин и Максим, известные ныне едва ли не больше отцов, вряд ли знают что-то кроме нескольких фраз, ставших частью русскоязычного фольклора. Остались характерные фамилии, внешность тоже никуда не денешь — но еврейского народа на территории СССР и нынешней РФ не существует.

Примерно то же пытались сделать и с другими, правда, это было чуть сложнее в силу компактности их проживания в границах национальных образований, однако аналогичный процесс шел, хотя и медленно, но неумолимо. Причем унификация, стирание всякой своеобразности выдавались за благодеяние. В голове среднестатистического россиянина (позволим себе аббревиатуру ССР) с советских времен царит одна непререкаемая мысль: национальные черты — это шелуха, которую любой человек с готовностью сбросит ради того, чтобы стать частицей некой великой общности. Вот здесь-то и возникает идея империи. ССР просто не может представить себе, что кто-то готов держаться за свои традиции, обычаи, свою «захолустную» историю и предпочитает быть гражданином небольшой независимой страны, а не грозной державы, внушающей соседям страх. Уточним еще раз: к настоящей империи, той, что была до 1917 года, это не имеет отношения, хотя бы потому, что тогдашний великоросс вовсе не намеревался уравнивать с собой остальных жителей страны и, самое главное, принуждая их к повиновению, не требовал добровольности.

Кто-то скажет: «А как же репрессии целых народов: крымских татар, калмыков, чеченцев и многих других? А готовившаяся депортация тех же евреев, от которой их спасла лишь смерть Сталина?» Дело в том, что психологически это воспринималось как очищение здорового единого организма от негодных элементов, предателей. Для сравнения: Польша в 1812 году приняла сторону Наполеона, однако после войны российская власть удовлетворилась тем, что привела ее в состояние покорности. Поляки не рассматривались как предатели, потому что изначально были чужаками, силой включенными в состав страны.

Разница между Российской империей и Советским Союзом — в том, что в первой национальности подавлялись, а во втором — уничтожались. Что хуже — судите сами. Но в любом случае эти два государственных образования нельзя считать одним и тем же. Территориально — да, в национальном вопросе — нет. Царскому чиновнику не пришло бы в голову ни называть жителей завоеванных окраин братьями, ни требовать от них благодарности. Его советский коллега требовал благодарности от младших, но все же братьев.

Путин и его приспешники наследуют именно советскую традицию. Они стремятся не покорить другие народы, хотя внешне это порой выглядит именно так, а вернуть их в братские объятия. В их представлении идущая ныне война — это борьба не с народом, а с той его малой частью, которая препятствует большинству осуществить «вековую мечту» о воссоединении. Кто-то увидит здесь лишь пропагандистское клише, но, увы, это ошибка: именно так искренне считают сторонники так называемой «спецоперации». По сути это мало отличается от сталинских репрессий народов, о которых мы говорили выше.

Любому здравомыслящему человеку ясно, что идея «русского мира» не может привлечь украинцев, грузин, литовцев или киргизов. Но ССР ни на секунду не сомневается, что все мечтают о восстановлении «новой исторической общности». Все, кроме группы отщепенцев, которых в былые годы называли «буржуазными националистами», а сегодня «нацистами» и «бандеровцами». И он уверен в победе над ними: ведь одолели же когда-то басмачей в Средней Азии и лесных братьев в Прибалтике.

Интернет полон ностальгических стенаний по временам, когда «все пили из одного общего стакана, и никто не болел». Советский Союз псевдо-интернационалистам представляется таким же «общим стаканом», только большего масштаба. Им в голову не приходит, что и микробы при советской власти были не менее опасны, чем сегодня, и национальные чувства никогда не исчезали, просто были так же незаметны, как связь между инфекцией и грязной посудой, если не задумываться, где и что ты пил.

Если бы Путин стремился покорить окружающие народы, это было бы еще полбеды. Беда в том, что он стремится их уничтожить. Не физически, а именно как народы с их самобытностью. Впрочем, события минувшего года показывают, что ради этой «высокой цели» можно прибегнуть и к уничтожению в прямом смысле слова.

И обратите внимание на факт, который обычно не замечают: в чью сторону нынешняя российская власть протянула свою «братскую» руку? Молдова, Грузия, Беларусь, Украина. Ничего не замечаете? Все это — православные страны: интуитивно Путин и его предшественники (история с Приднестровьем началось еще в 90-е годы) считают, что народы одной религии скорей готовы «слиться в экстазе» со старшим братом. Разумеется, в случае успеха дело бы дошло и до остальных частей бывшего «союза нерушимого».

Общеизвестно, в том числе благодаря речам самого Путина, что суть нынешней войны — в неприятии украинского народа как такового. С другой стороны, все видят звериную ярость, абсолютную безжалостность российской стороны. Но не все понимают, как одно проистекает из другого: украинское сопротивление представляется в России не борьбой другого народа за свободу, а преступлением, разрушающим сам русский народ, одна из частей которого носит вышиванки и говорит на забавном наречии. Такое искаженное, изуверское «чувство самосохранения».

Давайте оставим в покое Российскую империю. На ее счету много зла в отношении как входивших в нее народов, так и соседей. Но она исчезла, и вспоминать о ней стоит лишь в историческом плане. Взгляды же и поведение нынешней страны и ее граждан имеют другие корни. К сожалению, еще более опасные, чем имперские. В том числе тем, что излечение от комплекса «одного большого народа» гораздо более длительное и тяжелое, чем от обычной имперской фанаберии. А без такого лечения не обойтись после неминуемого поражения путинского режима.


Панург
13 января, 2023